– Ишь, горемычная, поди с голоду зубы стучат, песнями токмо и согревается, – бормотала Степаниха, хата у которой была всегда с краю, с какого боку в село не загляни, – да не стенай, не стенай, енто не лес на тебя осердился, а как его…о! Потепление. Глобальное. Ледники тают, мамонты – енто, стало быть, слоны такие мохнатые – что твой леший, только о четырёх ногах и нос, тьфу, молвить неприлично-то, они стужу прогнали вот сюда-то, к Афанасьевке нашей.

Ночь была поздняя али утро раннее – не разобрать, да только Степаниха уже курицу-то забила, ощипала, козу подоила и в крынку с молоком крови куриной накапала, а после завязала сверху тряпичкой чистой и засобиралась: тулупчик натянула, платок накинула сверху, ноги спрятала в добротные валенки, подхватила крынку и потихоньку за двор пошла, к лесу, стало быть, всё шепча что-то да приговаривая. Если бы подслушал кто, диву бы дался.

– Ужо, вот смотри, март. Скоро солнышко чаще начнёт заглядывать, веточки-то ивоньки твоей согреет, зазеленеет она, на полянке пролески покажутся, а там уже и студентики приедут, станут скраечку болото раскапывать, ты-то сразу их не стращай, нехай себе пораются месяц-два, к осени одного-другого в бочажок спрячешь, вот на зиму и будут запасы. Зимою-то тяжко без запасов, а помрёт Степаниха – кто подкармливать тебя станет? Да и разве ж еда енто? Фастфуд, сейчас енто так называют.

У опушки бойкая, бессонницей и мавочьими песнями-плачами умаянная старуха остановилась, перекрестилась, споро «Отче наш» прочитав, да на пне крынку и оставила. Сама поспешила в тёплую хату – суп наваристый на курице стряпать. Пальчики оближешь.

– Дорог, Касьян Дмитриевич, толком и нет там, скрывать не стану – места глухие. Строительство нового храма уже согласовали, ждём на бумаге приказ. В райцентре телегу дадут, в селе подсобят с хозяйством. Паства там незлобивая, людей мало. Живут, конечно, небогато, но мы обратимся с прошением к отцу Иоанну, он выпишет дотации – как молодому специалисту вам подъемные полагаются. Не женаты вы, Касьян Дмитриевич, конечно зря. Но недели две у вас есть это исправить. Мирское, конечно, не во главе, но молодой семье у нас полагается… – не на своём месте был Степан Иванович, не на своём. Ему бы в депутаты-агитаторы. Или в менеджеры по продажам. Слушал его в пол-уха, вежливо улыбаясь и с некоторой периодичностью головой кивая. Две недели есть ячейку общества создать. Тогда вместо прихода в Афанасьевке дадут ипотеку по льготной ставке и штатную должность в Сергиевом Посаде. Нет, такому, конечно же, не бывать. Спасибо «ноте внимания» от Филаретки-ябеды. Знал бы, что так обернётся всё – оставил бы пропадом пропадать:

– …студенточки приезжают – заглядение. С исторического факультета, умницы-красавицы, проходят практику. Говорят, находки уровня Новгородских, слыхали? Зализной изучал.

– Зализняк,  – поправляю на автомате, вынужденно прерывая разглагольствования Степана Ивановича, но тот не замечает даже.

– Там Лопахин-то приезжал, замгубернатора, земли осматривал, будут базу отдыха ставить, рыбу разводить – форелевое хозяйство. Экологически чистый район, божья благодать.

«И Афанасьевку губернаторским указом переименуем, – думаю, – в Божьеблагодатевку. Лепо. Православно.»

Колокол звонит к службе, торопливо прощаюсь со Степаном Ивановичем, ставлю подпись на должностной инструкции, бумагах о переводе, согласии об обработке персональных данных. Если сейчас не уйти,  до вечера от рассказов о перспективности прихода покойного отца Иллариона не избавиться.

Две недели проходят в трудах праведных. Жениться, к горю али к счастью, не получается. Когда заглядываю за бумагами, Степан Иванович снова говорит о студентках истфака (только неиспорченную себе, Касьян Дмитриевич, выбирай, из испорченной-то какая матушка?), не то санатории, не то экоферме. Я киваю, мол, непременно: похитительницу черепков с русыми волосами али русалку из форелевого хозяйства – чуть кто приглянется под стандарты матушки подходящий – оженюсь мигом, только благословение получу от отца Иоанна. И ипотеку по льготной ставке.

Март здесь что твой февраль. От районного центра в сторону Афанасьевки идёт грунтовая дорога на километр-два, после – поля, с лесом перемежающиеся, тропа (две телеги – и те не разъедутся) по низине, сперва вдоль речки, окруж горы близ Кудакова, потом через рощу и мимо леса, а там, за тремя озёрами, уже и Афанасьевка.

Зябко. Присматриваюсь: и впрямь подвода стоит, сани старые – в пору в музей выставлять, полозья, однако, блестят, то ли воском, то ли жиром смазанные. Хорошо, что в этом году, как и в прошлом, зима затяжная – будь сейчас весенняя слякоть, до Афанасьевки было бы не добраться, если только вплавь через грязь. На подводе стог сена, два гроба, верёвками стянутых, фанерка, виды видавшая, и углём надпись: «ента (т…) батюшку ждётъ и С.Макарова». Сервис. С табличкой встречают.

Афанасьевского зовут Никодим Иваныч, и не из Афанасьевки он вовсе, а из Кудакова. Гробы вот, стало быть, завёз заказчику, да и меня подсобил забрать. Гружу на подводу нехитрый скарб, соглашаюсь с Никодимом Иванычем: чем мёрзнуть в санях, ожидая некого С. Макарова, пойду себе потихоньку вперёд – не заплутаю. А сани нагонят – зароюсь в сенцо да буду почивать, путь долгий.

Когда грунтовая дорога заканчивается, мир неуловимо меняется, точно делает шаг в сторону (не назад), искривляется, я иду по утоптанной колее через чистое поле, слышу смутный, морозом схваченный, хриплый крик не то вороны, не то галки, снег хрустит под ногами, сизо-серое небо сползает всё ниже к земле, будто хочет собою стылую и до сердца продрогшую землю обнять, а далёкое солнце силится пробиться лучами сквозь седую хмарь.

Бойкий звон колокольцев поодаль кажется чуждым и ирреальным.